— Какого черта?! — воскликнула Наоми, отвечая ему пощёчиной. У Роджера не хватило реакции увернуться.
— Ну! Разве я не говорил тебе, что это её разбудит? — Роджер казался особенно довольным собой и своим надежным планом.
— Что происходит?! — Слова вылетали как пули.
— Ты была где-то в районе Луны. — небрежно объяснил Джерри. — Роджер вернул тебя оттуда, угрожая своей, якобы, пощечиной. — Сообщил он своим монотонным голосом, и хотя он и не подавал виду, но вся ситуация его несколько позабавила.
— Я вернул тебя из лап всевидящего зла и всепоглощающего мира отчаяния. Можешь отблагодарить меня позже. — Сообщил Роджер хриплым голосом, всё ещё слегка задыхаясь от одностороннего обмена пощёчинами.
— Тогда получается, что я обязана тебе жизнью. — Холодность Наоми медленно возвращалась в её речь. — Я просто кое о чём задумалась, Роджер. Но я понимаю, что ты спутал это со всевидящим злом. Чужие предположения бывают просто ужасны. — В её словах была скромная уверенность, словно она знала, что Роджер не будет возражать ей. Во всяком случае, не по-настоящему.
— В отличие от некоторых, я думаю только о самом важном. Ты понимаешь? Такие вещи ставят нас на границу между выживанием и полным уничтожением. Например, я думаю о том, на что смотрят все эти люди, — он театральным жестом указал толпу посетителей, толпящихся вокруг того, что, казалось, было главным экспонатом выставки. — И что ещё более важно, сколько их будет здесь завтра. Как только слух распространится, картину увидят сотни, если не тысячи, и тогда… — он не закончил свою глубокую мысль по этому поводу.
— Хорошо, мы поняли. — Наоми уже немного устала от драматических выкрутасов Роджера и его склонности к театральному поведению; она начинала верить, что у него неизлечимый комплекс героя. Всё хорошо в своё время , и ей очень хотелось, чтобы он уяснил себе эту концепцию. Ей суждено было пронести это желание до гробовой доски. — Давайте сначала посмотрим и убедимся, что это действительно наша картина. — Её желание двигаться вперед в конце концов победило.
Трое друзей двинулись в направлении большой толпы, которая находилась перед ними, время от времени они искоса поглядывали на другие экспонаты, которые галерея приготовила для зщыуешеудуо. Здесь были картины всех известных стилей искусства и, казалось бы, всех эпох: от куска камня с изображением амбиций пещерного человека до смехотворно непостижимых произведений современной эпохи, пытающихся проникнуть в неизведанные глубины человеческого разума. Почему-то никакое произведение из них особо не выделялось; когда каждый элемент декора уникален, необычное становится ожидаемым стандартом. По мере того как Джерри подходил всё ближе и ближе к картине, он начал ощущать холодок под кожей от возникшего в нём чувства целеустремлённости наполняя его разум мыслью о том, что он собирется осуществить мечту всей своей жизни и достичь цели, настолько важной, что она относилась ко всему человечеству в целом. Это было похоже на пересечение огромной долины, которую никто никогда не видел. Он был полон сам собой, и никакие объективные факты или логические построения не могли разрушить это ощущение в его сознании. Ему пришло в голову, что он и его верные друзья недавно потеряли контроль над чем-то, возможно, это произошло тогда, когда они решили отправиться в галерею. Их встреча с картиной, по-видимому, была предрешена. Джерри чувствовал себя лохом.
Толпа была плотной и неумолимой, и троим друзьям пришлось продираться сквозь потные шеи и засаленные плечи, прилагая все усилия, на которые они были способны. Медленно, но верно они всё же пробились к земле обетованной. Роджер, конечно, был прав. Это была картина. Рядом с ней стоял Билли Третий, с широкой ухмылкой на лице, наслаждаясь своей вновь обретенной славой, славой быть в центре всеобщего внимания. Опьянённый абстрактным дымом известности, он стоял, как статуя в вечном бдении, слишком неподвижный и слишком вечный, как заметил Роджер. Друзья его не слышали. Он сам едва мог слышать себя. Впервые он смог хорошо рассмотреть лица тех, через кого им пришлось пробираться. Они представляли собой подвешенную массу человеческого сознания, лишённую всякой свободы воли. Их глаза были пусты, и разум был пуст, они уставились прямо на объект своей одержимости и смотрели на него практически не