за людей. Это классика, она сама по себе мутноватая, зато не требует дальнейшего определения. Идеально. — Он не мог не придать ответу саркастический тон.
— Думаешь, у нас всё в порядке? — Её лицо приняло жёсткое выражение; на нём отчётливо читался экзистенциальный страх.
— Мы… да, мы все здесь отличные ребята и двух мнений тут быть не может. Я, например, никого не убивал и, тем более, не планирую никого убивать, тем более невинных. То, с чем мы столкнулись, относится вполне нормально к убийству не важно кого. На самом деле, я считаю, что это у них приоритет номер один. — он с трудом мог поверить, что это была та часть его рассказа, которую меньше всего понимала Лиза.
— Откуда ты знаешь, что все умершие люди были такими уж хорошими и невинными? Ох, я не знаю, все это похоже на большой переполох, дорогуша. — Она все больше сомневалась, что находится на хорошем счету у того главного парня наверху. Правда эта мысль пришла ей в голову прямо перед тем, как она начала сомневаться в его существовании.
— Лиза? Твоё негативное отношение нам не поможет. Как человек более опытный в этих вопросах, чем ты, я полагаю, что тебе просто придётся принять на веру мои выводы и неоспоримые факты, которые я изложил. — Он прилагал все возможные усилия, чтобы его речь звучала как можно более внятно и убедительно, а также боролся с постоянно растущим желанием поспать после недавней трапезы исторического масштаба.
— Мне необходима ваша помощь твоя и, если возможно, Пэм. Мне от вас нужно только одно. Мне просто хотелось бы, чтобы вы позволили мне на некоторое время остаться здесь. Ваш дом это единственное пристанище, которое у меня осталось. Мне до зарезу необходимо безопасное место, куда можно было бы отступить, иначе весь город будет обречен на… вечное проклятие. — Если бы в результате его тирады ему удалось найти убежише, где можно было спрятаться и поесть, он был готов считать это своей колоссальной победой.
— Ну-у-у, я не знаю, дорогуша. Дом у нас маленький, да и Пэм может быть очень шумной, а что, если объявится полиция? — Она высказывала свои опасения не потому, что они были реальны, а потому, что чувствовала, что в этом состоял её долг, как хозяйки дома. А к долгу она относилась очень серьёзно.
— Я могу спать в углу, Пэм меня не беспокоит, а если полиция задержит меня, то ты всегда можешь просто сказать им, что понятия не имела, что меня ищут. Допустим, что я сказал тебе, что мой дом сгорел. Кроме того, ты достаточно взрослая, чтобы разыграть из себя немного слабоумную. С тобой ничего плохого не должно случиться. — глубоко задумавшись он подпёр подбородок рукой. — Знаешь, — он наклонился и прошептал ей на ухо, — если я останусь здесь, ты сможешь получше следить за Пэм, и если она притворяется, то у нас будет значительно больше шансов уличить её. — Предлагаемая им сделка было слишком ценным подарком, чтобы Лиза могла его игнорировать.
— О, отлично, Роджер! — её лицо вновь озарила тёплая, добрая улыбка, и всё в её маленьком карманном мирке снова встало на свои места.
Когда все дела были почти улажены, Лиза попрощалась с Роджером, устроилась в своём любимом старинном кресле, в нескольких футах от него, и включила радиоприёмник настроенный на какую-то новостную станцию, о которой никто никогда не слышал. Роджер был поражен тем фактом, что антикварное кресло всё ещё держалась и выдерживала её вес, будучи, вероятно, старше, чем все вместе взятые в доме. Профессиональное мастерство в создании предметов даже для самых простых и утилитарных целей, в наши дни является чем-то вроде утраченного искусства, естественно, из-за вечных противоречий между стоимостью и прибылью. Хотя Роджер был привязан к любимым вещам, как и любой другой человек на планете, он ненавидел постоянно, преследующую его необходимость сравнивать их друг с другом практически везде, где он их замечал и наслаждаться теми немногими моментами, когда в этом не было необходимости. Большинство людей, знавших его, могли бы поклясться, в том, что главное удовольствие в жизни для Роджера состояло в преследовании других и распространнении слухов и различной дезинформации, но он всё же находил время, чтобы ценить обыденное. Он так долго сидел, уставившись на старинное кресло, что казалось, будто хотел его съесть, и был удовлетворен