лишь только тогда, когда его изображение навсегда запечатлелось на его сетчатке. Напоминание о более простых и надёжных временах. Но были ли они в самом деле лучше или просто представляли собой другое воплощение того же исторического цикла? Как человек вообще может определять какое-то время как “лучше, чем другое”, если единственное время, которое он действительно знает, так это то время в котором он живёт? Обо всех эпохах всегда с любовью вспоминают и судят те, кто в то время процветал, и с болью те, кому пршлось страдать, в какое бы время и в каком бы месте это не происходило. Ностальгия по времени в котором человек не жил и по месту, где никогда не бывал, обычно является довольно болезненной ошибкой, но её редко выставляют на показ, а тем более исправляют. Невежество, как оказывается, не всегда благо.
Как раз в тот момент, когда Роджер собирался перейти к более глубоким выводам из своего интеллектуального путешествия в невообразимых областях своего воображения, его внимание привлекло небольшое возмущение в воздухе. Это был слабый шум, который он не смог точно определить. Шум становился то ниже, то выше иногда, переходя в писк, почти как радиопередача, предназначенная для невооруженного уха. Он осматривал комнату, но на чём бы он ни останавливал своё внимание,
ему тут же казалось, будто шум доносится отовсюду. Тогда он вспомнил об экспериментах ЦРУ по “промыванию мозгов”, которые они наверняка всё ещё проводили, и почувствовал облегчение, что мысленно уже подготовил себя к возможности такого сценария. Если правительство, наконец, и приняло против него жесткие меры, то это было уже слишком поздно.
Однако вместо того, чтобы утихнуть, как того мысленно хотел Роджер, шум только усиливался и он понял, что имеет дело с чем-то другим. Он посмотрел на Лизу и спросил, слышит ли она его.
— Лиза, ты слышишь эту хрень? — крикнул он, хотя в этом не было надобности, поскольку она находилась в нескольких футах от него.
— О да, конечно, дорогуша. — Казалось, она вовсе не встревожена этим шумом, как он. На самом деле, она вела себя так же естественно, как и всегда.
— Тебе это не мешает? — крикнул он ещё громче, больше из-за общего расстройства по поводу слухового насилия, на которое он не мог никак повлиять.
— Конечно мешает, дорогуша, но что ты можешь сделать? Жизнь продолжается. — Лиза вполне могла бы быть реинкарнацией мастера дзэн-буддизма.
— Это, что обычное явление в… ваших краях? — одним резким и неловким движением он обвёл всю квартиру.
— Нет, дорогуша. На самом деле, я думаю, что я слышу это впервые. Моя память, конечно, уже не та, что раньше, но, по крайней мере, я не притворяюсь сумасшедшей! — Эти последние слова были сказаны с такой долей яда, которой никто не подозревал в Лизе. Наверное, потому, что она берегла его исключительно для своих родственников. Она улыбнулась Роджеру, и он решил отказаться от этой линии допроса.
Несколько секунд спустя звук, казалось, стал сильнее и настолько высоким, что сделался почти непереносимым, и вскоре они заметили, что они были не единственными, кто ощущал этот эффект. Электрические приборы начали мигать всеми своими индикаторами, а любимая Лизина радиопередача исказилась настолько, что просто превратилась в последовательность громких статических импульсов, следовавших через случайные промежутки времени. Всё это длилось недолго, и через несколько секунд шум вернулся к прежнему уровню, с той лишь разницей, что радиоприёмник Лизы по-прежнему не излучал ничего, кроме помех. Это тоже длилось недолго; радио ожило и из него послышался старческий скрипучий голос.
— Ух…ухх…аааах…Вниз… Вниз… Вниз… ух… — и так далее и тому подобное, гипнотизирующий голос по радио продолжал повторять свою мантру, значение которой никто не мог ни понять, ни перестать его слушать. Все радио и телевизоры в городе транслировали это сообщение, и ни один человек не смог его отключить. На самом деле ни один человек не был способен даже пошевелиться.