Наоми вышла из пустого автобуса в тихом жилом районе, который с годами получил название Санаториум. Старые, обшарпанные трехэтажные кирпичные здания, тесными рядами стоящие по обе стороны дороги, вмещали примерно по две дюжины квартир в каждом, кроме того, каким-то образом, строителям удалось найти место, чтобы втиснуть между ними продуктовый магазин и клинику. С годами в населении района стали преобладать люди пожилого возраста. Здесь поселилось гораздо больше стариков, чем в любом другом районе города, и этот феномен не имел объяснения и в то же самое время имел их слишком много. У каждого была своя версия: от автономности и низкой арендной платы в районе до сигналов, излучаемых инопланетянами на расстоянии миллионов световых лет. Однако мало у кого из них были такие глубокие мысли на эту тему, как у Аманды Рейбурн, перед дверью которой стояла Наоми, собираясь с мыслями перед тем, как переступить порог. Она знала, что, возможно, пути назад из мира, в который она отправилась, нет, но это нужно было сделать исходя из простого ограничения: она больше ничего не смогла придумать. Пока она ждала, вдалеке раздались выстрелы, за которыми последовал чей-то гортанный крик. Она решила, что пора постучать. Не прошло и секунды, как лязг отпираемых замков возвестил о появлении Аманды. Она осторожно приоткрыла дверь, всё ещё удерживаемую тремя маленькими цепочками. В приоткрытой двери Наоми разглядела её. На той было надето одно из её многочисленных старых платьев бирюзового цвета. Наоми собиралась что-то сказать, но Аманда, с сомнением ухмыльнувшись, жестом велела ей замолчать. Она внимательно осмотрела улицу позади неё, чтобы убедиться, что это не засада со стороны секретных спецслужб. Наконец, она поощряюще кивнула своему растерянному адвокату, уже сожалевшей о решении приехать сюда. Сняв с двери все цепочки, Аманда широко распахнула её и жестом пригласила Наоми заскочить как можно быстрее. Та согласилась, надеясь, что, всё же, её жизнь закончится несколько иначе.
— Добрый день, мисс Рейбурн. — Ей наконец было позволено заговорить.
— Наоми, да? У меня хорошая память на такие вещи. — Едва закончив фразу, она тут же закурила. — Я знаю, почему ты здесь. Ты видела всё то дерьмо, что творится сейчас в городе и, наконец, ты пришла узнать правду. — Она улыбнулась, буквально купаясь в ауре самодовольства.
— Какую… правду? — Она побаивалась спросить, но других способов продолжить разговор не было.
— А то, что я была права насчет всего этого дерьма с самого начала… — Её мысли были прерваны резким приступом кашля. — …и вы все считали меня сумасшедшей. Продолжали говорить об этом за моей спиной. Говорить и говорить. Ну, а кто сейчас говорит? Идиоты. — Не прошло и минуты, как ей уже удалось заставить Наоми одновременно ненавидеть её и жалеть из-за её случайной вспышки безумия.
— Ты не против считать меня идиоткой? И раз уж ты во всем права, думаю, что ты будешь не против того, чтобы мне все это объяснить? При условии, что я не в большом восторге от твоих влияющих на жизнь откровений. — Вежливость и цивилизованность прежде всего.
— Ха, все такие нежные в последнее время! Да, я могу тебе всё рассказать, но тебе лучше хорошо запомнить, то что я скажу, поскольку у меня есть срочные дела, и я ни хрена не стану повторять дважды. — Она захотела затянуться и поняла, что сигарета погасла. Раздув ноздри от раздражения, снова прикурила, зная, что теперь всё уже будет не так, как прежде.
— Такое происходит не в первый раз, о нет. Мой отец, упокой Господь его душу сказал мне как-то, много лет назад, что ещё до моего рождения, люди зашли слишком далеко, и стали вот так же убивать друг друга. Более или менее. Это произошло не прямо здесь, в настоящей части города, а где-то подальше в лесу, так что никто об этом и не знал до тех пор, пока их всех не нашли мертвыми. Конечно, тогда большая часть этого места была лесом. — Тут она яростно заморгала от того, что дым от сигареты попал ей в глаза.
— Один из них даже вёл дневник, и тот попал на время в руки моему отцу. Он переписывал его от руки. О, я до сих пор помню, как он читал мне его, как сказку на ночь, снова и снова… О, как я любила это предание… — На её глазах выступили слезы от приятных