Сегодняшний день казался Джереми (или Джерри, как его знали все), не более заметным чем любой другой, и это потому, что примерно в течение тридцать минут в его жизни, как обычно, не произошло ничего примечательного. Он отоспался после, по его мнению, бессмысленной, но официально важной работы охранника в ночную смену, и когда в городе наступил день и он проснулся, то почувствовал, как обычно, слабость и вялость во всём теле. “Сны… сны…” — бормотал он себе под нос в полудрёме, включая свою новую машину для приготовления эспрессо, сделанную в виде фигуры Майка Тайсона, подарок ему на день рождения от его матери некоторое время назад. Он действительно видел яркие, радужные сны почти каждую ночь, но обычно к утру оставалось одно только воспоминание о воспоминании. Его словно преследовало проклятие невозможности совершить астральное путешествие и покинуть планету на несколько часов, как это была способна сделать всякая другая душа на Земле. Что-то во сне, приснившемся ему прошлой ночью, не давало ему покоя, но у него было больше шансов провести операцию на мозге, чем хоть что-то вспомнить в сонной утреннем тумане.
Он оглядел свою квартиру и в третий или четвертый раз за неделю снова обратил внимание на то, каким серым и бесцветным выглядело его жилище. Те немногие украшения и детали обстановки, что у него имелись, накопились в качестве подарков на протяжении многих лет, в основном от людей с самым общим понятием о дизайне интерьера, которого, по общему признанию, итак было слишком. Ковёр с необычным узором в клетку, лежащий посреди гостиной, похоже, был его любимым предметом. Джерри искренне считал, что он делает это место более уютным. Эспрессо-машина в виде Майка Тайсона прокричала громко, почти бархатным голосом: “Я хочу съесть его детей!” Кофе был готов. В запасе у неё была еще дюжина цитат.
Джерри в купальном халате вышел на свой балкон на третьем этаже с ещё слегка слезящимися после сна глазами, и вооружившись чашкой кофе, закурил первую сигарету за день. От неё во рту ощущался ужасный привкус, как-будто появившийся в результате разлива химического масла, но ему это нравилось. Он всегда испытывал наслаждение от этих первых минут бодрствования, когда он мог наблюдать сразу за всем городом, приветствовать Большую Корову вдалеке и на секунду воображать, что для него действительно есть место, где ему стоит жить. Хотя постоянно сидящее внутри него чувство нигилизма, которое когда-то начало тревожить его, в наши дни стало такой же естественной принадлежностью его жизни, как дыхание. В конце концов, сам того не зная, и благодаря своему апатичному отношению к миру и жизни в целом Джеремия превратился в довольно обычного, но закалённого человека, который лучше большинства людей окружавших его знал, что такое стоицизм.
Вдруг, без малейшего предупреждения, словно ниоткуда и отовсюду сразу яркая вспышка ослепила его на мгновение, отправляя сознание в царство забытых снов; “Итак, вот куда они все уходят…” — Во всяком случае, он был счастлив, тем что на одну загадку о природе жизни становилось меньше. Какие-то неясные образы, один за другим словно пролетали перед его мысленным взором, и хотя его разум понимал, что он видит, он был совершенно неспособен сказать об этом что-то конкретное. Внезапно один из образов остановился и словно застыл перед ним. Это был забытый сон без начала и конца, плывущий в безвременной пустоте его мысленного пространства. Ему это было просто непонятно как (ему вообще было мало что понятно в этой области), но этот образ напоминал мир, полный живых и ярких красок, и со стариком с почерневшей кожей в центре всего этого великолепия. Так же быстро и внезапно, как он вошел в сюрреалистическую реальность, Джерри был мнгновенно выброшен из неё из-за обжигающего ощущения горящей плоти: он уронил сигарету себе на ногу. В то время как большинство людей начали бы кричать и браниться, Джерри коротко погрустил внутри себя и продолжил свою жизнь.
Вернувшись в свою квартиру, он взглянул на часы, оставалось ещё четыре часа до начала работы. Он налил себе дешевого пива и сел на диван, предвкушая, что может быть, на этот раз мир сможет показать ему что-то действительно удивительное. Он включил телевизор, уже